Чаму зніклых людзей шукаюць так доўга пры вялікай колькасці камер відэаназірання па ўсёй краіне?

У Беларусі працуе 60 тысяч разумных камер відэаназірання. Чаму тады зніклых людзей шукаюць па два тыдні?

За апошнія тыдні ў сталіцы знік не адзін чалавек — найбольш гучнай справай сталі двухтыднёвыя пошукі 21-гадовай Яны Кастранковай. На жаль, дзяўчыну знайшлі мёртвай 12 студзеня ў вадаёме Сляпянскай воднай сістэмы. Цела выцягнулі за адзін кіламетр ад парка Чалюскінцаў, дзе яе тэлефон зафіксавалі апошні раз.

Прадстаўнік ініцыятывы сілавікоў BelPol Уладзімір Жыгар патлумачыў «Нашай Ніве», чаму нават такія гучныя пошукі расцягваюцца на так доўга. Пры тым, што па ўсёй Беларусі, а тым больш у Мінску, расце колькасць разумных камер відэаназірання.

«На такія вынікі ўплываюць два фактары. Першы, відавочны — падобныя справы не тычацца палітыкі, таму тут не бачаць сэнсу задзейнічаць Рэспубліканскую сістэму маніторынгу грамадскай бяспекі, Kipod, падлучаную да вялікай колькасці камер.

Хоць і, варта адзначыць, у некаторых пунктах гэтыя камеры відэаназірання даюць карцінку зусім нізкай якасці — у тых жа месцах грамадскага харчавання ці крамах. Камеры, якія ўсталяваныя ў самім горадзе, на вуліцы, ужо нашмат лепшыя», — лічыць Уладзімір Жыгар, які ў свой час працаваў у крымінальным вышуку Мазырскага РАУС.

Але асноўная прычына доўгіх пошукаў зніклых людзей палягае ў іншым.

«Кожным зніклым без вестак у першыя суткі ў сваё дзяжурства займаецца следча-аператыўная група. Яны працуюць па алгарытме: распытаць сваякоў, высветліць нюансы кшталту ці не сыходзіў блізкі з дому раней, прабіць нумар тэлефона і знаходжанне тэлефона. Калі чалавек не адшукаўся цягам сутак, тады гэты матэрыял перадаецца ў аддзел вышуковай працы крымінальнага вышуку. І звычайна там вельмі мала супрацоўнікаў. Напрыклад, у нас з 35 супрацоўнікаў крымінальнага вышуку менавіта саміх пошукавікаў было ўсяго чатыры. Прыкладна такая ж сітуацыя па ўсёй краіне,

— тлумачыць прадстаўнік BelPol. — Ну, і пошукавікі таксама мусяць працаваць згодна з алгарытмамі, паслядоўна — пачынаецца цягамотная, марудная праца з апытаннямі сведак, рассылкай арыенціровак… Бо здараліся такія сітуацыі: ёсць заява, што чалавек знік, быццам пасля таго, як паехаў у Расію. Следча-аператыўная група чыста фармальна правярае кватэру, але потым высвятляецца, што труп «зніклага без вестак» увесь гэты час стаяў ля шафы, закручаны ў дыван. Пасля такога супрацоўнікам ладзілі моцныя такія лупцоўкі».

Уладзімір таксама адзначае, што людзі ўзімку знікалі часцей, і потым іх знаходзілі толькі ўвесну, калі снег пачынаў раставаць.

Почему пропавших людей ищут так долго при большом количестве камер видеонаблюдения по всей стране?

В Беларуси работает 60 тысяч умных камер видеонаблюдения. Почему тогда пропавших людей ищут по две недели?

За последние недели в столице пропал не один человек — самым громким делом стали двухнедельные поиски 21-летней Яны Костренковой. К сожалению, девушку нашли мертвой 12 января в водоеме Слепяпской водной системы. Тело вытащили в километре от парка Челюскинцев, где ее телефон зафиксировали последний раз.

Представитель инициативы силовиков BelPol Владимир Жигарь объяснил «Нашай Ніве», почему даже такие громкие поиски растягиваются на так долго. При том, что по всей Беларуси, а тем более в Минске, растет количество умных камер видеонаблюдения.

«На такие результаты влияют два фактора. Первый, очевидный — подобные дела не касаются политики, поэтому здесь не видят смысла задействовать Республиканскую систему мониторинга общественной безопасности, Kipod, подключенную к большому количеству камер.

Хотя и стоит отметить, в некоторых пунктах эти камеры видеонаблюдения дают картинку совсем низкого качества — в тех же местах общественного питания или магазинах. Камеры, которые установлены в самом городе, на улице, уже намного лучше», — считает Владимир Жигарь, который в свое время работал в уголовном розыске Мозырского РОВД.

Но основная причина долгих поисков пропавших людей заключается в другом.

«Каждым пропавшим без вести в первые сутки в свое дежурство занимается следственно-оперативная группа. Они работают по алгоритму: расспросить родственников, выяснить нюансы вроде того, уходил ли близкий из дома раньше, пробить номер телефона и местонахождение телефона. Если человек не нашелся в течение суток, тогда этот материал передается в отдел розыскной работы уголовного розыска. И обычно там очень мало сотрудников. Например, у нас из 35 сотрудников уголовного розыска именно самих поисковиков было всего четыре. Примерно такая же ситуация по всей стране,

— объясняет представитель BelPol. — Ну, и поисковики тоже должны работать согласно алгоритмам, последовательно — начинается утомительная, медленная работа с опросами свидетелей, рассылкой ориентировок… Потому что случались такие ситуации: есть заявление, что человек пропал, будто после того, как поехал в Россию. Следственно-оперативная группа чисто формально проверяет квартиру, но потом выясняется, что труп «пропавшего без вести» все это время стоял у шкафа, завернутый в ковер. После такого сотрудникам устраивали сильные такие взбучки».

Владимир также отмечает, что люди зимой пропадали чаще, и потом их находили только весной, когда снег начинал таять.

Источник: Наша Нiва

25 Тбайт фото и видео. Силовики рассказали, как ищут участников протестов в Беларуси

Вера Корявская «Зеркало»

Как ищут беларусов, которые участвовали в протестах после 2020 года и которым грозит преследование по ст. 342 УК о «грубом нарушении общественного порядка»? Об этом в статье журнала «Юстиция Беларуси» рассказал аспирант Беларусского государственного университета, директор Гомельского филиала республиканского унитарного предприятия по оказанию услуг «БелЮрОбеспечение» Аркадий Третьяков, пишет Hrodna.life.

Признаки преступления находит сотрудник органов дознания в ходе оперативно-разыскной деятельности либо следователь при расследовании уголовного дела.

Фото- и видеофиксация

В 2020 году съемку вели сами правоохранители, сказано в тексте. Протестующие также самостоятельно фотографировали и записывали на видео себя и других. Многие размещали фото и видео в открытом доступе, в соцсетях или мессенджерах. Журналисты вели репортажи с мест событий. В режиме записи работали камеры видеонаблюдения на объектах инфраструктуры.

Уже на первоначальном этапе расследования фото- и видеоматериалам придавалось особое значение как источнику прямых доказательств. Поэтому при обысках и осмотрах обязательно изымали телефоны, компьютеры и другую технику.

«Получаемая информация требовала накопления и систематизации. В криминалистических подразделениях началась работа по формированию фото/видеотек, организации хранения полученных материалов для дальнейшего их использования в расследовании, установлению причастных к противоправной деятельности лиц, привлечению их к ответственности», — сказано в тексте.

Кадры брали из мониторинга новостных ссылок, записей с камер видеонаблюдения, памяти мобильных устройств, видеорегистраторов и прочих носителей, а также телеграм-каналов «протестной направленности».

В итоге собрали фото и видео больше чем на 25 Тбайт. Так установили «значительное количество» протестующих.

Искусственный интеллект помогает силовикам

Силовики используют в работе искусственный интеллект. Сейчас при расследовании уголовного дела методом OSINT ищут информацию в общедоступных источниках. В этом помогает биометрическая система идентификации и распознавания лиц Kipod в республиканской системе мониторинга общественной безопасности.

Узнают мотивы и взгляды

А вот свидетелей и потерпевших по ч. 1 ст. 342 УК (Участие в действиях, грубо нарушающих общественный порядок) допрашивают редко.

«Что вполне закономерно, т. к. факт совершения преступления выявлен, как правило, в результате обработки компьютерной информации», — говорится в тексте.

Также важным силовики считают запрашивание информации от операторов сотовой связи, включая детализацию телефонных соединений абонента.

Кроме этого, силовики выявляют мотивы, цели и идеологические взгляды подозреваемого:

«Полученные сведения, наряду с информацией по результатам изучения личности обвиняемого, ложатся в основу подготовки и внесения представления об устранении причин и условий, способствовавших совершению преступления».

Источник: news.zerkalo.io

«Записываются все звонки без исключения». Как устроена прослушка телефонов в Беларуси

Александра Шакова

Прослушку телефона невозможно заметить, она не сопровождается какими-то посторонними шумами. Оперативники могут не только прослушивать разговоры, но и определять местонахождение телефона практически в реальном времени. «Медиазона» рассказывает главное о прослушке в Беларуси и ее роли в реальных уголовных делах.

Система слежки обязательна

В 2010 году Александр Лукашенко издал указ, в котором обязал операторов связи строить сети таким образом, чтобы в них можно было внедрить систему слежки — СОРМ (система обеспечения розыскных мероприятий).

В 2022 году был принят новый документ, сильно расширяющий полномочия и возможности силовых органов. Указ установил новую систему взаимодействия операторов связи, интернет-провайдеров и владельцев сайтов со структурами, проводящими оперативно-розыскную деятельность. Была создана информационная система электронного взаимодействия, через которую компании обязаны предоставлять спецслужбам доступ к данным.

«Поставщики услуг электросвязи, владельцы интернет-ресурсов обязаны предоставлять безвозмездно в электронном виде по требованию уполномоченных подразделений и в установленные этими подразделениями сроки достоверную и полную базу данных о пользователях, а также в режиме реального времени информацию, в том числе техническую, обо всех оказанных пользователям услугах», — говорится в документе.

С тех пор владельцы сайтов и операторы электросвязи должны делиться с силовиками информацией о своих пользователях и подключать к своим системам специальную технику — для прослушивания и отслеживания трафика.

Оперативник слушает все разговоры без исключения

Экс-сотрудник уголовного розыска, а сейчас публичный представитель инициативы BELPOL Владимир Жигарь рассказывает, что еще до 2020 года милиционеры использовали в работе возможности СОРМ. Например, прослушка позволила определить, где находится преступник— и группа захвата выезжала туда на задержание.

«Есть такой вид оперативных мероприятий, когда человека слушают в режиме реального времени и при этом следят за его перемещениями».

Силовики, по словам экс-милиционера, использовали прослушку постоянно.

«До 2020 года каждый сотрудник-оперативник должен был иметь на руках как минимум одно живое дело оперучета, в рамках которого выписывается постановление на проведение оперативно-технического мероприятия №2, то есть прослушивание телефонов».

Техническую часть (подключение, запись разговоров) производят сотрудники ДООРД. После получения санкции прокурора они проводят все необходимые действия, фиксируют все разговоры человека. Они же выдают милиционеру, ведущему это дело, специальный логин и пароль, по которому тот заходит на сервер ДООРД со специального компьютера и слушает записанные разговоры. Есть также форма взаимодействия, когда сотрудник ДООРД сам прослушивает разговоры и сообщает милиционеру, ведущему дело, о каких-то важных моментах в них.

Милиционеры получают записи в виде аудиофайлов, причем прослушиваются и записываются все звонки без исключения. Сотрудник милиции получает логин и пароль, по которому заходит во внутреннюю систему и слушает файлы, которые ему предоставил ДООРД. Он делает пометки по этим записям в специальном блокноте — прошитом и пронумерованном. Там указывают номера записей и хронометраж фрагментов, которые нужно приобщить к делу. После этого сотрудник запрашивает у ДООРД эти записи на диске, их приобщают к делу.

Прослушка не работает по ключевым словам, нет никакой сортировки. Чтобы что-то достать и приобщить к делу, нужно прослушать всё.

Файлы в ДООРДе хранятся «около года», а потом удаляются. Однако записи остаются на диске, приобщенном к делу.

Прослушивать телефон одного человека, по словам Жигаря, можно два раза по 30 дней. В исключительных случаях — до полугода, однако на это требуется санкция Генерального прокурора.

«Превентивная» прослушка

По словам Владимира Жигаря, у силовиков есть проверенная схема, как прослушать телефон человека «профилактически», то есть когда на него у милиции еще ничего нет. Ранее такой способ использовали для поимки реальных преступников. Сейчас же, убежден Владимир, используют в политических делах.

«Например, есть глухое уголовное дело, по которому некого привлечь к ответственности. Следователь пишет поручение, вот, мол, по имеющейся информации такой-то человек имеет отношение к этому преступлению. Прошу в отношении него провести оперативные мероприятия. Всем было ясно, что этот человек не имеет отношения к преступлению и эта бумажка — это просто легализация звукового контроля».

С Владимиром согласен и эксперт по кибербезопасности Николай Кванталиани. В качестве примера он приводит «дело Белта», события которого развивались в 2019 году.

«В суде звучали записи разговоров журналистов про использование подписки на "Белту". Но записаны они были до начала следствия. То есть людей прослушивали и хранили материалы».

Жигарь отмечает, что слушают и самих силовиков — ищут нелояльных. Это подтверждается громкими «сливами» звонков милицейских чиновников в 2020 году. Хакерская группировка «Киберпартизаны» публиковала записи разговоров тогдашнего руководителя минского ОМОНа Дмитрия Балабы, начальника главного управления по противодействию киберпреступности Андрея Ковалева и других.

«У матэрыялах справы было усё маё прыватнае жыццё»

Больше о прослушке мы узнали после 2020 года, когда выяснилось, как следили за активистами. Правозащитника Леонида Судаленко, осужденного на 3 года колонии и полностью отбывшего свой срок, «слушали» около полугода.

«У маёй справе ёсць размовы з жонкай, нават прыватныя, то бок усё запар. 24/7 кампутар пісаў размовы цягам шасці месяцаў. Ці знайшлі яны там штосьці? Не, бо я дарослы чалавек, і не дазваляў сабе па тэлефоне штосьці такое казаць, бо думаў, што будзе магчыма праслухоўка. Калі нам трэба было нешта канфідэнцыяльнае абмеркаваць, мы клалі тэлефоны ў офісе і ішлі на вуліцу, гулялі і размаўлялі. Калі я вызваліўся, мой нумар зноў паставілі на праслухоўку. І я думаю усе палітычныя вязні, хто вызваляецца, іх таксама слухаюць. На другі ці трэці дзень (пасля вызвалення — прым.) я патэлефанаваў свайму сябру, ён быў на лецішчы, мы тры гады не бачыліся. А потым, калі я з’ехаў і супраць мяне завялі новую крымінальную справу, таго знаёмага выклікаў следчы і пытаўся: з якой мэтай да вас на лецішча збіраўся Судаленка».

Прослушивались телефоны и других правозащитников центра «Вясна», например, Владимира Телепуна из Мозыря.

Разговоры Степана Латыпова, жителя «Площади перемен», осужденного на 8,5 лет колонии, фиксировались с июня 2020 года, задержан он был 15 сентября.

Были опубликованы фрагменты созвонов фигурантов «дела Автуховича», приговоры большинству обвиняемых составили более 10 лет.

Политзаключенный из Барановичей Станислав Кожемякин из-за угрозы преследования собирался покинуть страну — под видом поездки в отпуск на море, однако из-за прослушки об этом стало известно силовикам и его задержали, а позже осудили на три года колонии.

Применение звукового контроля в Беларуси регулируются законом об оперативно-розыскной деятельности. Правозащитник Леонид Судаленко видит проблему в несовершенстве документа, а еще — в проблемах с законностью в Беларуси в принципе.

«З 2020 года ў Беларусі пра законнасць казаць не выпадзе, бо мы чулі заявы "иногда не до законов". Краіна наша зараз у такім прававым бязмежжы, што яны могуць ужываць па сваім разуменні. Бо так пабудаваны закон і менавіта ў гэтым я бачу прычыну. <…> На судзе і ў матэрыялах справы было усё маё прыватнае жыццё. Каб я з жонкай размаўляў па тэлефоне пра сэкс, гэта б там было, ці калі б я тэлефанаваў каханцы. Гэта таямніца асабістага жыцця, і яна парушаецца. Такое празмернае умешальніцтва парушае таямніцы — медычныю, банкаўскую, любую іншую», — считает Судаленко.

Экс-сотрудник уголовного розыска Владимир Жигарь также подчеркивает, что все меры, о которых идет речь в законе о розыскной деятельности, нужны и важны для безопасности государства, но в том случае, когда соблюдаются принципы законности, а не в условиях диктатуры.

Telegram? Signal? Max?

Чтобы сохранить личные разговоры в секрете, эксперт по цифровой безопасности Николай Кванталиани советует использовать для звонков мессенджеры. Звонки там также можно прослушать, но на практике, как он считает, это маловероятно.

Для звонков и переписок Кванталиани советует выбирать мессенджеры, использующие технологию сквозного шифрования, например Telegram или Signal — это значит, что информация, которая поступает от пользователя к пользователю шифруется на протяжении всего времени, в том числе на сервере оператора, и сам оператор не имеет возможности что-то прочесть или услышать.

Эксперт отмечает, что в Беларусь «пришел» российский мессенджер Max. Он не советует им пользоваться:

«Известен случай автоматической блокировки пользователя Max за содержание голосового сообщения. То есть для того, чтобы это было возможно, роботу дали полный доступ к переписке, он имел возможность транскрибации».

Владимир Жигарь также отмечает, что слуховой контроль в основном касается мобильной и стационарной связи. Содержание разговоров в мессенджере, по его словам, силовики могут прослушать только предварительно установив на телефон человека шпионский софт.

Сложно назвать использование шпионского софта массовым явлением, однако подтверждения единичным случаям есть. Шпионскую программу обнаружили на телефоне у редакторки российского издания «Медуза» Галины Тимченко в 2023 году, а позже — в телефонах нескольких других активистов, в том числе из Беларуси, например — таким образом так следили за политиком Андреем Санниковым и журналисткой Натальей Радиной.

Редактор: Зоя С.

Источник: Медиазона Беларусь