Олега (имя изменено) в 2020-2021 году задерживали трижды, а когда пришли забирать надолго, его случайно не оказалось дома. Мужчина решил больше не испытывать судьбу, обратился за помощью в польское Консульство и быстро выехал. Он рассказал «Салідарнасці» не только про зверства на Окрестина и в Жодино в те дни, но и о событиях, которые, предшествовали 2020 году, и, по мнению героя, предвосхищали его.
— В первый раз на Окрестина меня ожидал «обычный» арсенал издевательств: бежать «гуськом», находиться в переполненной камере с психически нездоровым человеком, идти по БЧБ-флагу. Один парень отказался наступать на флаг, его чуть не убили. Во второй раз и для меня все было гораздо жестче, — вспоминает Олег (Имя изменено — С.).
«На участок приходили за день, допустим, 25 человек, но в протоколе они «превращались» в 125»
— Во время нескольких кампаний я работал наблюдателем. Особенно запомнился 2016 год — это были выборы в парламент. Думаю, именно тогда я увидел, как работает эта система: «карусели», полное безразличие и равнодушие молодежи, без стеснения нарисованная явка избирателей и многое другое.
Я был официально зарегистрированным наблюдателем от БНФ на участке в минской Кунцевщине и в те «вегетарианские времена» спокойно сидел между коммунистом и представительницей какой-то женской организации. Разумеется, большинство наблюдателей были провластными.
Моей задачей было фиксировать количество бюллетеней, опущенных в урну, неважно за кого. Так мы подсчитывали явку избирателей. Разница между количеством, зафиксированным мной и тем, что появлялось вечером в итоговом протоколе, могла быть в 5-10 раз!
На участок приходили за день, допустим, 25 человек, но в протоколе они «превращались» в 125. Конечно, я спрашивал у председателя, что все это значит.
Он без зазрения совести отвечал, что я просто отвлекся, отлучился и не заметил. Не заметил человек сто (смеется). Масштаб фальсификаций впечатлял, отмечу, что основные осуществляли в дни дополнительного голосования, не в основной.
Я не только задавал вопросы. Специально распечатал статью из Уголовного кодекса о нарушениях законодательства на выборах, приносил распечатки из Конституции, предупреждал о последствиях.
К кому я оперировал? Председателем участковой избирательной комиссии был замдиректора школы, довольно опытный провластный исполнитель. А среди членов комиссии было много не просто преподавателей из его школы, а молодых учителей, у которых еще не закончилась отработка.
Их поведение меня поразило гораздо больше. В течение недели на участке мы познакомились и наладили неплохой диалог. В последний основной день, кроме меня, был еще один независимый наблюдатель, с которым мы сидели рядом.
И тут пришли два провокатора. Это тоже распространенный инструмент для того, чтобы убрать неугодных до момента подсчета голосов.
Провокаторы были подготовленными, имели при себе удостоверения наблюдателей, хоть и появились первый раз. По случайному совпадению, именно в этот момент отлучились одновременно и дежурный милиционер, и председатель комиссии. Провокаторы сразу направились к нам.
Очевидно, из-за моего крепкого телосложения, они предпочли мне второго независимого наблюдателя, подошли и вылили воду на листок, где тот отмечал явку. Я нашел милиционера и сообщил ему о том, что случилось.
Тот не бросился к нарушителям, как ожидалось, а отправил меня к председателю. Узнав о произошедшем, председатель будто бы серьезно пожурил провокаторов, мол, ах вы, негодяи, что творите, но тут же сообщил, что вынужден удалить всех участников конфликта, кивнув и на них, и на нас. Все разыграли буквально по ролям.
Я возмутился, напомнил, что меня удалить можно, только с письменного согласия каждого члена комиссии — а их было 15 человек! Все прекрасно видели, что произошло — двух вариантов там быть не могло — чистая дешевая провокация.
Однако, когда председатель комиссии распечатал специальный бланк и поднес его каждому, все до единого подписались под тем, чтобы удалить меня с участка, правда, не поднимая на меня глаз.
Потрясенный, я не выдержал и сказал им: «Видимо, с такого небольшого молчаливого одобрения начинал когда-то и Гитлер».
Что такое «карусель», конечно, я знал и до того, однако в такой циничной форме столкнулся с этим явлением впервые. В какой-то момент на нашем участке появилась завуч из школы, которую окончил я.
Школа находилась в соседнем районе, и я решил, наверное, завуч просто здесь живет. Она проголосовала, опустила бюллетень и ушла.
Когда минут через 20 она снова появилась на участке, я, было, подумал, может, что-то забыла. Но она… проголосовала, опустила бюллетень и ушла. Это повторялось 5 раз (!), когда, наконец, я вышел из ступора, подошел к ней, и спросил: «Марья Ивановна (имя изменено — С.), вы не слишком часто ходите голосовать?».
Она, испугавшись, убежала, а через несколько минут ко мне подошел председатель комиссии и пригрозил: «Будете запугивать избирателей, покинете участок».
Были и другие моменты. На участок приходил тот самый кандидат, который должен был победить и, понятно, в итоге победил. Председатель ужасно перед ним лебезил.
Был случай, когда у одного человека наблюдатель попросил показать прописку в паспорте, тот по наивности показал, а там оказался даже не Минск, а другой город.
Все это, подчеркну, происходило с молчаливого согласия и одобрения комиссии, и уже тогда мне не казалось смешным. Я видел в этом редфлаги, которые сигнализировали о том, что может произойти в будущем. Так оно и вышло.
«О том, что это было убийство, прямо на глазах у всех, мы узнали потом»
— В воскресенье 9 августа я проголосовал и с этого дня не пропустил практически ни одной акции протеста. На следующий день на Пушкинской оказался в числе свидетелей убийства Александра Тарайковского.
Но тогда мы даже мысли не допускали, что его убили. Мы находились в первых рядах протестующих, прямо в эпицентре напротив силовиков. Те сначала пустили в нашу сторону газ. Мы натянули шарфы, у кого что было, но не убежали.
И тогда в нас полетели светошумовые гранаты. Все стали разбегаться, и в этот момент я увидел, как из толпы протестующих вышел человек и медленно пошел в сторону силовиков.
За несколько метров от них он остановился, в руках у него ничего не было, они были подняты вверх. Чуть позже мы услышали выстрел, обернулись — тот человек упал.
Но тогда толпа мечущихся в панике людей не развернулась не потому, что сделать это было невозможно, мы и подумать не могли, что в этого мужчину, вышедшего с поднятыми руками, стреляли из боевого оружия.
Думаю, многие решили, что его чем-то подбили, резиновой пулей или «парализатором», и обязательно окажут помощь. О том, что это было убийство, прямо на глазах у всех, мы узнали, когда вернулись обратно через некоторое время.
В ту ночь повсюду ездило много автозаков, и они даже останавливались, омоновцы выскакивали, но только угрожали, бежали на нас, чтобы мы разбегались. Забрать уже никого не могли, так как все были переполненными.
Первого из моих друзей задержали 11 августа. Он вышел через пару дней с Окрестина, когда выпустили всех, весь синий. Это было жуткое зрелище. Попытался с ним поговорить, но он был очень подавлен, буквально сломлен, было очевидно, что человек подвергся серьезным физическим пыткам.
Потом в нашем районе, как и в других, появились группы «космонавтов». Такое зрелище еще недавно невозможно было представить, не хотелось верить в происходящее: вооруженные отряды силовиков ходят по спальному району прямо под окнами.
Меня самого очень впечатлили акции на площади Независимости. Когда туда приходила Мария Колесникова, совершенно разные группы людей объединялись в едином порыве. Это была такая странная синергия, которая удивляла и воодушевляла одновременно.
На собирающихся на площади тоже стали охотиться. Сначала людей задерживали, когда они расходились, а потом маршрутки без номеров, те самые бусы, въезжали прямо на площадь, оттуда выскакивали омоновцы, окружали группами и хватали всех подряд.
В конце августа так попался и я. В тот вечер забирали только мужчин, всех женщин сразу отпустили. Меня свозили в Партизанское РУВД и тоже выпустили, правда, со штрафом, как и всех, кого задержали впервые.
Но тогда в РУВД во время опроса один майор озвучил мне то, о чем многие догадывались: «Почему 16 августа вы не пошли штурмом на резиденцию? Мы все ждали, что придется подключаться. Сейчас уже момент упущен — оклемалась Россия».
Мой суд должен был состояться через две недели, и я сначала решил, что до него буду вести себя осторожно и пока не буду выходить на акции.
Но как раз тогда в начале сентября на протесты вышли студенты, мне попалось видео, на котором силовики брутально схватили девочку, и оно стало триггером.
Я восхищался нашей молодежью до такой степени, что мне было плевать на себя, стал ходить на студенческие протесты, потому что испытывал ответственность перед этими ребятами и за них тоже.
Из запомнившихся эпизодов еще была милицейская машина, которую выслали, очевидно, подавлять протесты в наш район. И когда они подъезжали, один из милиционеров в открытое окно показал нам «Викторию».
После этого уже обычной милиции не было, только ОМОН и другие спецподразделения. Как-то они нас окружили, убегая, я поскользнулся и упал. И ко мне сразу подбежал совершенно незнакомый парень, помог встать, нашел упавшие очки и мой флаг. Меня это очень удивило тогда.
«Врач, если его можно так назвать, посмотрел, сказал: «Незачем было ходить», развернулся и ушел»
— Второй раз меня задержали в начале ноября, когда я пробирался на Марш в центре Минска. «Паковать» начали еще до начала: сначала в бусы, оттуда в автозаки. Какой-то парень рядом стал громко возмущаться, его очень сильно избили, что в то время публично еще все-таки не было нормой.
На этот раз привезли в Заводское РУВД. На самом деле, выходя каждый раз, я, конечно, понимал, что могу быть задержанным. Но понимал и то, что не ходить на протесты не смогу, прежде всего, из-за себя самого.
Наверное, поэтому большого страха не было, и когда нас по очереди стали опрашивать, на вопрос: «Знаете ли вы организаторов Марша?» — я ответил: «Конечно, знаю: Александр Григорьевич Лукашенко организатор всех этих протестов».
Но милиционер в ответ не засмеялся, а пригрозил, указав на коллег: «Еще одна шутка, и будешь говорить не со мной, а вон с теми ребятами».
После отвезли в Окрестина. В тот раз больше издевались психологически, избивали только тех, кто открыто сопротивлялся. С нами оказался человек с эпилепсией. У него начался приступ, но никакой медицинской помощи ему не оказали.
Более того, подошел местный врач, если его можно так назвать, посмотрел, сказал: «Незачем было ходить», развернулся и ушел. Мы сами помогали этому человеку.
Там же прошел и «суд по скайпу». Помню, передо мной парень перечислял аргументы в свою пользу: у меня дети, у меня рекомендации с работы, мама с инвалидностью и я единственный кормилец, а вот вообще чеки из магазина, откуда я шел, когда меня задержали.
Я слушал и думал: «Какой-то святой человек» (смеется). У самого ни семьи, ни детей, ни характеристик с работы. Но в итоге нам дали по 15 суток обоим.
Потом перевезли в Барановичи. Местные сотрудники еще не очень понимали, что происходит, с нами нормально разговаривали, во время прогулки могли даже угостить сигаретой.
Но вскоре туда начал приезжать из Минска «коуч». Мы знали, если в 5.30 играет гимн, значит, он приехал и будет жестить. Сами барановичские гимн не ставили.
Под командованием этого урода всех выводили, ставили на растяжку, били по ногам. Ну и по радио включали соответствующий репертуар.
«Как только кто-то пытался встать и поприседать, заходил вертухай, человека выводили и избивали»
— Следующий арест был на День Воли. Всех окружили, мы попытались выбраться, поняли, что уже не успеваем, и я сам пошел на них. На меня набросились трое, заломали, бросили в бус.
Внутри был губопик. Попросили телефон, я ответил, что не взял. Мне сразу разбили очки вместе с лицом за то, что «решил погулять без телефона», но на этом они не остановились…
В РУВД, увидев, что у меня третье задержание, меня отвели в отдельную комнату и обрисовали перспективы. «Первое: у меня есть друг айтишник, — объяснял «добрый» сотрудник. — Ему не нравится власть, он взял и уехал в Польшу, и живет там прекрасно. Второе: вам еще нет 27 лет, а вы не служили в армии.
И третий вариант: если вы не выберете один из этих, через полгода мы к вам приходим, и вы уже сядете надолго. Так что у вас есть время подумать».
Потом снова было Окрестина со своими «традициями»: переполненные камеры, клопы-тараканы, круглосуточный свет, удушение хлоркой, ночные подъемы, специальный клиент без определенного места жительства.
Кстати, удивило, что тот человек только зашел в камеру и сразу направился к умывальнику стирать свои носки. Девчонкам из камеры напротив повезло меньше, к ним закинули агрессивную больную женщину, и они так кричали и просили о помощи, что не реагировать было невозможно. Мы стучали в дверь и тоже требовали, чтобы им помогли.
А потом нас перевезли в Жодино. Уже по приему мы поняли, что ничего хорошего там не ждет. Из автозаков нас сразу пропустили через колонну с дубинками.
Когда завели в камеры, я ужаснулся: полагаю, это был какой-то закрытый старый корпус, который вообще не использовали, либо особые условия для серьезных уголовников или смертников.
Заплесневелые жуткие стены с маленьким окошком под потолком и невозможный холод. Окно, кстати, специально открыли. На этот раз камеры не были переполнены, нас было 10 человек и у каждого были свои железные нары, но лежать на них, тем более спать, было невозможно из-за холода.
Однако, как только кто-то пытался встать и поприседать, заходил вертухай, человека выводили и избивали. Если на Окрестина будили каждые три часа криками, то в Жодино со всей дури били по дверям.
Эти удары оглушали настолько, что я до сих пор не выношу никаких, даже отдаленно похожих звуков. Там уже и к нам подсадили психически невменяемого человека, который грозился каждую ночь «всех порезать».
Среди нас был мужчина 72 лет, который полжизни работал на МТЗ. Такой типичный работяга — через слово мат. Но, когда прислушаешься, понимаешь, что говорил он вполне нормальные вещи. Был очень идейный, достойный и заслуживающий уважения человек.
Каждое утро мы ждали пыток и готовили ноги. Всех выводили в коридор и сильно избивали, у всех ноги были синие. Били нас какие-то совсем молодые дегенераты.
Мне особенно больно было за этого пожилого мужчину, которого били с такой же силой, как и нас.
Пожалуй, единственные, кто проявлял с нами солидарность, были заключенные, которые развозили еду. Они и на словах выражали поддержку, и оставляли двойные порции.
А когда нас вывели на первую прогулку, они же включили на всю громкость «Wind of Change» («Ветер перемен» «Scorpions»). Это очень тогда подбодрило.
— Чувствовали ли вы себя после трех задержаний сломленным, разочарованным?
— Точно не было разочарования, и сломленным я себя не чувствовал. Наоборот, прибавилось решимости. Когда посадили самолет с Протасевичем, четко осознал, если бы в нем была Тихановская, лично я бы точно не сдержался и перешел к каким-то радикальным действиям.
Я по-прежнему не уезжал, хоть протестов больше практически не было. Однако ровно через полгода, как и обещали, ко мне домой пришли с обыском.
К счастью, дома меня не оказалось, и я туда больше не вернулся. Написал в Консульство Польши, мне за 3 дня сделали визу, несмотря на сумасшедшие очереди, и я смог выехать.
Источник: Салiдарнасць